Б.В. Савинков "Между Корниловым и Керенским"

8 июня ген. Корнилов прибыл в Каменец-Подольск. С ним приехал и его ординарец г. Завойко, который в тот же день спросил меня, что я думаю о желательности и о возможности военной диктатуры в России. Я ответил ему, что я революционер и республиканец и что всякую единоличную диктатуру считаю бедствием для народа. Не ограничившись этим и предполагая, что г. Завойко, быть может, спрашивал меня от имени ген. Корнилова, я вечером, в присутствии М. М. Филоненко, заговорил с ген. Корниловым об его взгляде на политическое положение страны. Между прочим я сказал ему следующее: «Возможно, что когда-нибудь наступит день, господин генерал, когда у вас явится желание расстрелять меня, как революционера, и я не сомневаюсь, что вы постараетесь привести это желание в исполнение. Но я должен вас предупредить, что в тот же день я пожелаю расстрелять вас и, конечно, приложу все усилия, чтобы исполнить это». Ген. Корнилов ответил: «С Романовыми у меня соглашения быть не может. Для себя лично я ничего не хочу. К единоличной диктатуре я не стремлюсь. Я хочу одного, чтобы Россия была спасена, т. е. чтобы армия возродилась». Я поверил ген. Корнилову и думаю да сих пор, что не ошибся.

Начало июля было началом так называемого Тарнопольского разгрома. За исключением кавалерийских частей, ударных баталионов и немногих пехотных полков, наши войска бежали перед втрое слабейшим противником. Я был свидетелем этого бегства, свидетелем, как доблестные защитники родины умирали, не поддержанные резервами, брошенные на произвол судьбы своими товарищами. Большие дороги, поселки, даже поля были покрыты толпами беглецов, бросавших винтовки, бросавших орудия и если не бросавших обозов, то лишь потому, что у противника не было кавалерии. Стихийное бегство невозможно было остановить речами и резолюциями. Оно было остановлено броневыми машинами. Это был уже не первый случай, когда на юго-западном фронте пришлось применить вооруженную силу. Еще 7 июля я шифрованно телеграфировал военному министру, копии верховному главнокомандующему юго-западным фронтом и комиссару северного фронта...

9 июля я послал военному министру и одновременно верховному главнокомандующему, копия главнокомандующему юго-западным фронтом следующее телеграфное донесение: «Дороги запружены. Много дезертиров. Большая часть без винтовок, с ранами в левую руку. Посетил позиции по Серету. Настроение пестрое. Неудачи отношу на большевистскую пропаганду, на нередкую неудовлетворительность командного состава, на нерешительность и колебания полномочных органов революционного большинства по отношению к армии. № 125. Комиссарюз Савинков».

Нерешительность и колебания попытался прекратить ген. Корнилов.

10 июля вечером ген. Корнилов пригласил меня и М. М. Филоненко к себе, в Ставку. Мы нашли там г. Завойко. г. Завойко прочитал нам текст составленной им телеграммы на имя министра-председателя, в которой ген. Корнилов требовал введения смертной казни на фронте. Когда г. Завойко кончил читать, ген. Корнилов обратился ко мне и М. М. Филоненко с вопросом, разделяем ли мы мнение, изложенное в телеграмме. Мы ответили, что разделяем вполне. Однако я счел нужным прибавить, что нахожу, что телеграмма составлена в таких ультимативных выражениях, что дает повод истолковать ее, как угрозу Временному правительству в смысле неизбежности утверждения единоличной диктатуры в России. Я отметил также, что в этом случае ген. Корнилов встретит во мне врага.

Ген. Корнилов согласился, что телеграмма изложена неудачно. Первоначальный, составленный г. Завойко, текст ее был уничтожен и тут же, за столом у ген. Корнилова, М. М. Филоненкой, Завойко и мной был на- писан новый нижеследующий ее текст:

«Армия обезумевших темных людей, не ограждавшихся властью от систематического    развращения и разложения, потерявших чувство человеческого достоинства, бежит. На полях, которые даже нельзя назвать полями сражений, царит сплошной ужас, позор и срам, которых русская армия еще не знала с самого начала своего существования. Это бедствие может быть прекращено, и этот стыд будет смыт или революционным правительством, или, если оно не сумеет этого сделать, то неизбежным ходом истории будут выдвинуты другие люди, которые, сняв бесчестие, вместе с тем уничтожат завоевания революции и потому тоже не смогут дать счастья стране.   Выбора нет: революционная власть должна стать на путь определенный и твердый. Лишь в этом спасение родины и свободы. Я, генерал Корнилов, вся жизнь которого от первого дня сознательного существования доныне проходит в беззаветном служении родине, заявляю, что отечество гибнет и потому, хотя и неспрошенный, требую немедленного прекращения наступления на всех фронтах в целях сохранения и спасения армии для ее реорганизации на началах строгой дисциплины и дабы не жертвовать жизнью немногих героев, имеющих право увидеть лучшие дни. Необходимо немедленное, как мера временная,   исключительная, вызываемая   безвыходностью создавшегося поенного положения, введение смертной казни и учреждение полевых судов на театре военных действий. Не следует заблуждаться: меры кротости    правительственной, расшатывая необходимую в армии дисциплину, стихийно вызывают беспорядочную жестокость ничем не сдержанных масс, и стихия эта проявляется в буйствах, насилиях, грабежах, убийствах. Не следует заблуждаться: смерть не только от вражеской пули, но и от руки своих же братьев    непрестанно   витает над армией. Смертная казнь спасет невинные жизни ценою гибели немногих изменников, предателей и трусов. Сообщаю вам, стоящим у кормила власти, что время слов, увещаний и пожеланий прошло, что необходима   непоколебимая государственно-революционная власть. Я заявляю, что,   занимая высокоответственный пост, я никогда в жизни не соглашусь быть одним из орудий гибели родины. Довольно! Я заявляю, что, если    правительство    не утвердит предлагаемых мною мер и тем лишит   меня   единственного средства спасти армию и использовать ее по действительному ее назначению защиты родины и свободы, то я, генерал Корнилов, самовольно слагаю с себя   полномочия главнокомандующего. 391 1. Генерал Корнилов. Со своей стороны вполне разделяю мнение генерала Корнилова и поддерживаю высказанное им от слова до слова. Комиссар Савинков.

Телеграмма эта была отправлена 10 июля министру-председателю и военному министру, а также верховному главнокомандующему. Последний, со своей стороны, поддержал требование ген. Корнилова, протелеграфировав А. Ф. Керенскому: «К № 3911 генерал*; Корнилова о необходимости ввести смертную казнь. Требование о введении смертной казни на театре военных действий всемерно поддерживаю, указывая, как верховный главнокомандующий, что это единственный способ вернуть боеспособность армии. 11 июля 1917. № 4997. Брусилов».

...Временное Правительство удовлетворило требование ген. Корнилова и особым постановлением ввело смертную казнь на театре военных действий.

С назначением ген. Корнилова главнокомандующим войсками юго-западного фронта стала возможной планомерная борьба с «большевиками». В сущности «большевиков» в настоящем значении этого слова в действующей армии почти не было, т. е. почти не было убежденных людей, защищающих определенную политическую программу. «Большевизм» выражался в неисполнении боевых приказаний и в подстрекательстве к такому неисполнению, в попытках братания и в пропаганде немедленного и на любых условиях мира с Германией. Подстрекателями и пропагандистами являлись или бывшие жандармы и городовые, или социалисты, до переворота принадлежавшие к «союзу русского народа» и другим подобным организациям, или демагоги из офицеров, надеявшиеся сделать быструю и построенную не на боевых заслугах карьеру. Эти «большевики» имели в полках успех, потому что эксплуатировали естественное и трудно преодолимое нежелание рядового солдата идти в бой и рисковать своей жизнью. Солдатская масса, несдерживаемая воинской дисциплиной, привыкшая к безнаказанности, часто разнузданная боевой жизнью и всегда недостаточно ясно сознающая необходимость защищать родину, шла охотно навстречу увещаниям не повиноваться начальству, тем более, что и начальство не во всех случаях бывало на высоте своей чрезвычайно трудной задачи. Бороться с «большевизмом» можно было только двояко: устранением из командного состава лиц, граждански неподготовленных и в боевом отношении неудовлетворительных, и суровыми карами против пропагандистов, подстрекателей и неисполняющих боевых приказаний, как бы они себя ни называли и в каком бы чине ни состояли. Ген. Корнилов начал эту борьбу.

По приказанию ген. Корнилова был арестован Каменец-Подольский уездный комиссар Временного правительства, ибо несколько десятков крестьян показали, что он вел в деревнях «большевистскую» пропаганду. За арестованного комиссара вступились разные союзы и общества, и делегаты их угрожали, что крестьяне всей Подольской губ. придут освобождать его из губернской тюрьмы. Ген. Корнилов выслушал эту угрозу и сказал делегатам: «Пусть крестьяне придут, но я освободить не могу». В другой раз, когда арестованный «большевик» отказался следовать от этапного командира в тюрьму и заявил, что даже если применят к нему вооруженную силу, то и тогда он не подчинится распоряжению начальства, ген. Корнилов коротко приказал по телефону: «применить». Подобных случаев было много, и они свидетельствовали в глазах населения о том, что на Юго-Западном фронте есть законная власть, которая не поддается ничьим влияниям и в точности исполняет постановления Временного правительства... В полках «большевикам» стало ясно, что они не останутся безнаказанными, и «большевистская» пропаганда начала уменьшаться. Она начала уменьшаться еще вследствие того, что ген. Корнилов назначил расследование о действиях всех генералов, которые во время тарнопольского разгрома не приняли достаточно решительных мер, чтобы удержать солдатскую массу от бегства, или подали пример колебания. У «большевиков» была отнята возможность ссылаться на то, что высшее начальство «покрывает» своих подчиненных, и что генералы не несут наказания за то, за что наказываются солдаты. И, если ген. Корнилов не останавливался перед тем, чтобы грозить расстрелом, напр., крестьянам, мешавшим уборке хлеба, то он расстрелом же грозил и помещикам, в случае, если хлеб будет не убран по их, а не по крестьянской, вине. «Армия прежде всего. Без армии нельзя оборонить родины, а без родины нет свободы». Так рассуждал ген. Корнилов. И за короткое время, пока ген. Корнилов командовал войсками Юго-Западного фронта, вверенные ему армии, несмотря на военные неудачи, мало-помалу начали приходить в порядок. Конечно, они еще не могли возродиться. Уничтоженная в один день дисциплина не могла быть восстановлена в такой же короткий срок...

Так как 8 августа А. Ф. Керенский заявил мне, что никогда и ни при каких обстоятельствах не подпишет законопроекта о военно-революционных судах в тылу, то я просил ген. Корнилова представить во Временное правительство докладную записку от своего имени, а так как разногласие мое, управляющего военным министерством, с А. Ф. Керенским, военным министром, стало очевидным, я счел необходимым подать в отставку.

А. Ф.   Керенский отставки моей не принял, но рассмотрения докладной записки ген. Корнилова Временным правительством не допустил и выехал на совещание в Москву, где и произнес свою известную речь.

По возвращении из Москвы А. Ф. Керенский сообщил мне, что принципиально согласен с ген. Корниловым, и это его заявление дало мне возможность вернуться к управлению делами военного министерства. Тогда же по приказанию А. Ф. Керенского был составлен законопроект о военно-революционных судах в тылу, законченный к 22 августа.

Кроме этого законопроекта, в короткий срок от 17 до 22 августа, военное министерство, следуя духу программы ген. Корнилова, представило во Временное правительство три второстепенных законопроекта: о промотаний казенного имущества и оружия, о запрещении карточной игры в войсках и о рассредоточении военно-окружных судов. Тогда же, после рижского прорыва, военное министерство настояло на подчинении Петроградского военного округа верховному главнокомандующему и на выделении из этого округа г. Петрограда с объявлением его на военном положении. Для реального осуществления военного положения в связи с готовившимся выступлением «большевиков» по приказанию А. Ф. Керенского у верховного главнокомандующего должен был быть испрошен конный корпус.

23 и 24 августа я в Ставке посетил ген. Корнилова, представил ему законопроект о военно-революционных судах в тылу, сообщил ему об уже принятых Временным правительством законопроектах и испросил конный корпус. Ген. Корнилов, у которого постепенно нарастало недоверие к Временному правительству, выслушав меня, обещал всемерно поддерживать А. Ф. Керенского, для блага отечества.

Таким образом, 26 августа программа ген. Корнилова была накануне осуществления. Вопрос о поднятии боевой способности армии из области слов как будто начинал переходить в область дела. Разногласия между ген. Корниловым и А. Ф. Керенским как будто были устранены. Как будто открылась надежда, что Россия выйдет из кризиса не только обновленною, но и сильной.

26 августа вечером я приехал в Зимний дворец на заседание Временного правительства, в уверенности, что на заседании этом будет рассматриваться, как это утром мне обещал А. Ф. Керенский, законопроект о военно-революционных судах в тылу. Принятие этого законопроекта, а также появление в Петрограде конного корпуса, которое ожидалось в ближайшие дни, должны были знаменовать поворот в правительственной политике. Я был счастлив, что А. Ф.   Керенский усвоил себе, по-видимому, программу ген. Корнилова.

Но ожидаемое заседание не состоялось. А. Ф. Керенский вызвал меня из Малахитового зала к себе в кабинет и показал мне так называемый «ультиматум» Львова. Я не поверил моим глазам, памятуя слова ген. Корнилова, сказанные им в Ставке, что он всемерно будет поддерживать А. Ф. Керенского для блага отечества. Я предчувствовал недоразумение. Я просил А. Ф. Керенского войти в соглашение с ген. Корниловым и попытаться ликвидировать «ультиматум» без огласки и без соблазна. Я указывал, что противоположное приведет к осложнениям, выгодным исключительно для противника. А. Ф. Керенский не согласился со мной. На следующий день я в присутствии многих лиц, в том числе В. А. Маклакова, имел... беседу с ген. Корниловым по аппарату Юза...

Беседа эта укрепила меня в уверенности, что в основе всего происшедшего лежит недоразумение. Я не знал, кто или что является причиною этого недоразумения, но я видел, что ген. Корнилов не стоит на точке зрения предъявленного Львовым «ультиматума». Я снова ходатайствовал перед А. Ф. Керенским о мирной ликвидации конфликта, но А. Ф. Керенский и на этот раз не согласился со мною и поручил мне оборонять Петроград от ген. Корнилова в качестве военного генерал-губернатора г. Петрограда.

Я принял это поручение по двум причинам. Во-первых, глубоко веря в бескорыстие и беззаветную любовь к родине ген. Корнилова, я не имел оснований относиться с тем же доверием к некоторым из окружавших его лиц. Более того, я подозревал этих лиц в стремлениях монархических и опасался, что в случае неудачи предприятия ген. Корнилова, не он, ген. Корнилов, станет во главе правительства и будет руководить правительственною политикой, а управлять Россией будут люди, едва ли в такой же мере, как он, одушевленные любовью к России. Во-вторых, я, как военнослужащий, считал своим долгом беспрекословно исполнять приказания моего непосредственного начальства, даже в случае, если я и не вполне с этими приказаниями согласен. Приняв же на себя возложенное А. Ф. Керенским поручение, я считал своим долгом, как военный генерал-губернатор г. Петрограда, не только принять все меры к обороне вверенного мне города, но и разделить в официальных документах правительственную версию о предприятии ген. Корнилова.

Таким образом, я оказался врагом человека, к которому относился с глубоким уважением, как к человеку безупречному во всех отношениях, а прямой и мужественный характер которого поселил во мне чувство привязанности.

журнал "Слово", №9, 1990г.